Песок памяти

Часть первая. Рудимент

Глава 1. Институт на окраине

Институт нейрофизиологии располагался на самой окраине города, там, где асфальт кончался, уступая место утрамбованной гравийке, а фонарные столбы редели, будто выдыхаясь перед стеной соснового бора. Главный корпус — серая трёхэтажная коробка сталинской постройки с облупившимся цоколем — стоял среди высоких, вросших в землю тополей, и казался не столько научным учреждением, сколько районной больницей, которую забросили, а потом внезапно оживили. Окна первого этажа выходили на плац, заросший подорожником, где летом сохли институтские простыни с вываренными халатами, а зимой дворник дядя Коля расчищал дорожки, матерясь на голубей.

Варвара Шубина любила этот институт именно за его неказистость. Здесь никто не блистал, никто не гнался за грантами, никто не носил пиджаков с иголочки. Здесь пахло формалином, старой бумагой и котлетами из институтской столовой — и этот запах был родным, как запах бабушкиного сундука, в котором хранились валенки и сушёные травы. Она работала здесь шестнадцать лет, с тех пор как защитила кандидатскую, и за эти годы видела, как уходили на повышение шустрые коллеги, как закрывались лаборатории, как наводнение затопило подвал с архивом, а потом архив просушивали и перекладывали папки до следующей весны. Она оставалась, потому что не умела и не хотела искать другого места. Здесь ей дышалось ровно.

В то утро, как и всегда, Варвара пришла за сорок минут до начала рабочего дня. Она сняла плащ в гардеробной, повесила его на крючок с табличкой «Шубина В.А.», поднялась на второй этаж по лестнице, ступени которой были вытерты до блеска подошвами трёх поколений научных сотрудников, и толкнула дверь своего кабинета — узкой, заставленной комнаты, где помещались только стол, два стула, гипсовый череп на подставке и бесконечные шкафы с папками. На подоконнике в банке из-под майонеза росла герань, которую Варвара поливала раз в две недели, и та всё равно цвела, назло всем правилам ботаники.

Она включила настольную лампу, села, достала из сумки бутерброд с сыром и термос с чёрным чаем, который заваривала с вечера, потому что утром некогда. Сегодня предстояла рутинная работа: разбор серии гистологических препаратов шишковидной железы лабораторных животных. Кролики, крысы, морские свинки — их железы лежали в пробирках, залитые парафином, дожидаясь, когда Варвара возьмёт их в руки, нарежет микротомом, окрасит гематоксилином и будет смотреть в окуляр микроскопа, отмечая в журнале размер, плотность и количество кальциевых отложений.

Ничего нового. За шестнадцать лет она увидела достаточно этих желез, чтобы с уверенностью сказать: шишковидное тело — рудимент, атрофировавшийся орган, который утратил своё биологическое значение, кроме выработки мелатонина. Все разговоры о «третьем глазе», о мистической связи с космосом, о «внутреннем видении» вызывали у неё глухое раздражение. Варвара была убеждённым материалистом, как и её покойный отец, инженер-строитель, который говорил: «Если чего-то нет в учебнике — значит, этого нет в природе».

Она развернула упаковку с препаратами, выбрала первый образец — железу взрослой морской свинки, аккуратно нанесла срез на стекло и приладила его к микроскопу. Глаз привычно различал клеточные структуры: пинеалоциты, глиальные клетки, характерные пучки волокон. А вот и ацервули — мозговой песок. Мелкие округлые образования, полупрозрачные, с концентрическими слоями, как у жемчужин. Она не раз писала в статьях, что это просто дистрофические отложения, результат старения клеток, никакой функциональной нагрузки не несущие. Спектральный анализ показывал кальций, магний, фтор. Обычный биологический мусор.

Варвара записала в журнале: «Образец № 112, отложения слабые, единичные». Поставила дату и подпись. Взяла следующий препарат.

Так прошло около двух часов. В кабинет постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл лаборант Миша — молодой парень в клетчатой рубашке, вечно взъерошенный, с красными от недосыпа глазами. Он принёс распечатку и сказал:

— Варвара Алексеевна, тут из Москвы пришло. Корнилов просил вас к себе, когда освободитесь. Говорит, важное дело.

— Какое ещё важное? — Варвара не оторвалась от микроскопа. — У нас весь план на месяц вперёд расписан.

— Не знаю. Там какая-то аппаратура. Он велел сказать, что это от «заказчика». И ещё — он зол.

— Он всегда зол. Ладно, иди, Миш.

Миша вышел, притворив дверь так, чтобы не хлопнуть, но та всё равно хлопнула — старая пружина плохо держала. Варвара вздохнула, отодвинула микроскоп и потянулась. Шея затекла, и она с хрустом повернула голову сначала влево, потом вправо. Корнилов. Николай Степанович Корнилов, академик РАН, директор института, человек, который помнил ещё Хрущёва и считал, что настоящая наука закончилась в семидесятые. Он был грузным, седым, с большими, как у филина, глазами, которые, однако, видели всё — каждую опечатку в отчётах, каждый пропущенный референс, каждое невыключенное кем-то из младших сотрудников освещение. Варвара его не боялась, но уважала за то, что он не лез в детали работы, если она выполнялась качественно. Однако когда Корнилов говорил «из Москвы», это всегда означало неприятности.

Она допила остывший чай, вытерла руки об полотенце и направилась в директорский кабинет на втором этаже, в противоположное крыло. Проходя по коридору, она кивнула старшей научной сотруднице Елене Павловне, которая сидела с папиросой в зубах над таблицами корреляций, и заведующему виварием дяде Боре, который тащил клетку с крысами.

Кабинет Корнилова отличался от её собственного только размерами и обилием чучел. На шкафу сидели набитые сойка и ворона, у стены стоял скелет лося, на столе — череп медведя, которому академик иногда, в минуты задумчивости, поглаживал макушку. От всего этого пахло нафталином и старой кожей. Сам Корнилов сидел за столом и читал какой-то документ, водрузив очки на самый кончик носа. Увидев Варвару, он снял очки, положил их на стол и сказал густым басом:

— Шубина, садись. У меня к тебе серьёзный разговор.

Варвара села на стул, который скрипнул под ней, как живой.

— У нас появился внешний заказчик, — начал Корнилов. — Из Главного управления биомедицинских технологий. Фамилии я тебе называть не буду, скажу только, что уровень — замминистра. Они заинтересовались нашими наработками по влиянию низкочастотного магнитного поля на ткани центральной нервной системы.

— Это не моя тема, — спокойно ответила Варвара. — Я занимаюсь гистологией и эндокринологией. Низкочастотные поля — это физики, к ним и обращайтесь.

— Не перебивай. — Корнилов поднял палец. — Речь идёт о комплексе исследований. Они прислали установку — импульсный магнитотрон. Говорят, новейшая разработка, военная приёмка, но нам разрешили работать с ней в гражданских целях. Задача — проверить воздействие на кальциевые структуры в головном мозге. Конкретно — на шишковидную железу. Твою железу, Шубина.

Варвара нахмурилась.

— А почему именно шишковидную? Есть данные, что на неё действуют?

— Есть, — коротко сказал Корнилов. — Но они закрытые. Мне сказали: мы должны провести серию экспериментов на лабораторных животных и зафиксировать структурные изменения в ацервулях. Ты у нас единственный специалист по этой железе. Поэтому поручаю тебе.

— Но я не физик, — повторила Варвара. — Я даже не знаю, как включается этот ваш магнитотрон. Мне нужен инженер, нужно оборудование для измерения параметров, нужно…

— Всё будет, — перебил Корнилов. — Установку уже монтируют в подвале. Приедет техник из Москвы, научит работать. Твоя задача — подготовить животных, произвести облучение, после выдержки провести гистологию и написать отчёт. Формальный отчёт, Шубина. Никаких прорывных открытий я от тебя не жду. Просто цифры. Поняла?

— А если я не хочу? — спросила Варвара не столько с вызовом, сколько с усталостью.

Корнилов посмотрел на неё поверх очков тем самым филиновым взглядом, от которого младшие сотрудники падали в обморок.

— Хочешь или не хочешь — не обсуждается. Институт получил финансирование на полгода вперёд. Если мы провалим это задание, моим сотрудникам придётся затянуть пояса. Я не могу этого допустить. Ты — хороший специалист, Шубина, и ты всё сделаешь правильно. Завтра в десять утра спустишься в бункер, познакомишься с техником. Всё. Иди.

Варвара встала, чувствуя, как внутри поднимается глухое, вязкое раздражение. Она не любила, когда её заставляли. Она привыкла работать медленно, въедливо, по собственному графику, и любые внешние вмешательства казались ей насилием над естественным течением вещей. Но спорить с Корниловым было бесполезно — он не умел отменять свои решения. Она вышла из кабинета, не прощаясь, и направилась обратно, в своё крыло.

В коридоре она остановилась у окна. За мутным стеклом виднелся плац, мокрый от вчерашнего дождя, а дальше — тёмная полоса бора. Сосны стояли неподвижно, как часовые. Варвара смотрела на них и думала о том, что её работа — это тишина микроскопа, это запах парафина и спирта, это ровный бег стрелки часов, который не нарушается ничем, кроме случайных звонков из бухгалтерии. А теперь в эту тишину влезает какой-то московский начальник со своей секретной игрушкой. Магнитотрон. Она даже не представляла, что это за штука, и ей не хотелось узнавать.

Она вернулась в кабинет, села за стол, но вместо того чтобы продолжить смотреть препараты, просто уставилась в стену, где висела старая таблица циклов Кребса, выцветшая до желтизны. В голове прокручивались слова Корнилова: «закрытые данные», «военная приёмка», «замминистра». Что-то здесь было нечисто. Обычно такие вещи не сваливаются на институт провинциального уровня. Значит, либо кто-то из московских сильно заинтересован именно в их лаборатории, либо… Либо у Корнилова были свои причины согласиться.

Она не стала гадать. Вместо этого достала чистый лист бумаги и начала писать план предстоящего эксперимента: выбрать группу крыс-самцов одного возраста, сделать контрольные срезы железы до облучения, потом облучить, выдержать сутки, сделать срезы после и сравнить. Обычная схема. Ничего сложного.

Но вечером, когда Варвара вернулась в свою пустую двушку на пятом этаже, когда поужинала гречкой с тушёнкой и легла на диван с книгой про эволюцию нервной системы, её всё же не покидало странное беспокойство. Она закрыла глаза и вдруг увидела тьму, в которой проплывали какие-то огоньки, похожие на светлячков. Открыла глаза — светлячки исчезли, только люстра над головой тускло отражалась в тёмном окне. «Нервы», — подумала она и перевернула страницу. Но читать расхотелось.

Она выключила свет и долго лежала без сна, прислушиваясь к тому, как под окнами шуршат шины редких машин, как где-то в соседней квартире плачет ребёнок, как старый холодильник вздрагивает, включаясь и выключаясь. Ей казалось, что внутри головы, где-то глубоко, в самом центре, тикает что-то очень маленькое — будильник, который ещё не прозвенел, но уже заведён.

«Глупости», — сказала она себе вслух и повернулась на бок. Сон пришёл только к двум часам, но он был беспокойным, рваным, с обрывками лабораторных запахов и синим свечением, которое она не могла ни с чем связать.

Утром она проснулась с чувством, что ночью кто-то стоял над её кроватью и смотрел. Но это было просто невыспавшееся воображение. Она встала, умылась ледяной водой, заварила чай и пошла на работу, на этот раз без привычного спокойствия, а с лёгкой, ещё не оформленной тревогой.

В институте уже было оживлённо. Миша бегал с какими-то коробками, Елена Павловна говорила по телефону с кем-то из Центрального университета, а в коридоре, ведущем в подвал, стоял запах свежей краски — там что-то монтировали. Варвара прошла в кабинет, оставила сумку и, повинуясь вчерашнему приказу, ровно в десять спустилась по каменной лестнице в цокольный этаж.

Подвал всегда был холодным и сырым, пахло бетоном и пылью. Но сейчас там, где раньше хранились старые приборы и сломанные стулья, оказалось расчищено пространство, и в центре стояла громоздкая металлическая конструкция — тёмно-серая, с обилием кнопок, лампочек и толстым кабелем, уходящим в стену. Рядом возился человек в синем комбинезоне, молодой, лысеющий, с быстрыми руками.

Он обернулся, когда Варвара вошла.

— Вы Шубина? — спросил он, вытирая руки ветошью. — Меня Сергей зовут, я инженер-наладчик. Сейчас всё объясню. Присаживайтесь, — он кивнул на табуретку, стоявшую у стены.

Варвара присела, ощущая, как холод от бетона проникает сквозь её толстый шерстяной свитер.

— Итак, — начал Сергей, — это импульсный магнитотрон марки МТ-21. Работает на частотах от 5 до 30 герц. Генерирует низкочастотное магнитное поле напряжённостью до 200 миллитесла. Обычно применяется для исследования резонансных явлений в биотканях. Но у нас — специальное задание. Нам надо облучать животных в строго дозированном режиме. Вот тут регулировка мощности, вот таймер, вот индикатор поля.

Он показывал на панель управления, и Варвара старательно запоминала расположение тумблеров, хотя её больше занимал сам аппарат — он гудел едва слышно, как трансформатор на подстанции, и от него исходило слабое тепло, несмотря на сырость.

— Почему именно шишковидная железа? — спросила она прямо.

Сергей пожал плечами.

— Я технический исполнитель, мне не докладывают. Сказали, что вы подготовите животных, а я настрою режим. Наверное, есть какие-то гипотезы о влиянии на кальцинаты. Я слышал, что ацервули обладают пьезоэлектрическими свойствами. Если их облучать переменным полем, они могут генерировать микротоки внутри мозга. Как знать, может, какой-то эффект и есть.

— Пьезоэлектрические свойства? — Варвара усмехнулась. — Это вы у кого взяли? В моих данных никакой пьезоактивности не зафиксировано. Обычный карбонат кальция.

— Ну, я не спорю, — легко согласился Сергей. — Просто повторяю, что говорили в инструкции. В общем, давайте сегодня сделаем пробный пуск без животных, чтобы вы видели, как работает индикация. Потом завтра поместите клетку в зону облучения, и поехали.

Варвара кивнула. Пробный пуск занял полчаса. Сергей показывал, как загораются лампочки, как стрелка вольтметра ползёт вверх, как включается таймер. Она смотрела на холодный металл и чувствовала, как внутри нарастает то самое раздражение, которое она испытывала всякий раз, когда ей приходилось делать что-то наспех, без должного понимания. Но она подчинилась, потому что другого выхода не было.

Когда пробный пуск завершился, и Сергей отключил аппарат, Варвара поднялась, чтобы уйти. Но в тот момент, когда она проходила мимо магнитотрона, она почувствовала странный толчок в затылке — как будто кто-то щёлкнул резинкой по черепу изнутри. Она вздрогнула, схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

— Что с вами? — спросил Сергей, глядя на неё с беспокойством.

— Ничего, — быстро ответила она. — Просто резко встала, закружилась голова.

Она вышла из подвала, поднялась по лестнице и остановилась в коридоре второго этажа. Руки слегка дрожали. Она прижала ладони к холодной стене — и вдруг ей показалось, что стена пульсирует, как живая. Но это длилось не больше секунды. Она помотала головой, привела дыхание в норму и пошла в свой кабинет.

Сев за стол, она достала дневник, который вела для рабочих записей, и на чистой странице написала:

«19 марта. Первое знакомство с МТ-21. При пробном включении — кратковременное неприятное ощущение в затылке. Возможно, вызвано магнитным полем, поскольку я стояла ближе к излучателю. Следует учитывать дистанцию при последующих включениях. В остальном — аппарат кажется надёжным, но назначение эксперимента остаётся неясным».

Она закрыла дневник, откинулась на спинку стула и посмотрела на герани в банке. В оранжевом свете лампы цветок казался чужим, слишком ярким, неестественным. Она прикрыла глаза и внезапно увидела за веками не привычную тьму, а рябь — мелкую, серебристую, как поверхность воды, колеблемая ветром. И эта рябь не исчезала, сколько она ни сжимала веки.

Тогда она открыла глаза, решительно взяла в руки микротом, чтобы продолжить прерванную работу, но её пальцы всё ещё чуть заметно подрагивали. «Нервы, — повторила она про себя. — Просто нервы». Однако в глубине души она знала, что это не нервы, потому что нервы никогда не показывали ей никакой ряби.

И где-то там, в самом центре её мозга, маленькие кристаллы, которые она называла мусором, лежали неподвижно — но уже начинали прислушиваться к чужому и далёкому гулу, который скоро должен был прозвучать во весь голос.

Конец первой главы.