В любви и роскоши

Пролог

Париж, 21 марта. Ночь за несколько часов до гибели

Дождь шёл уже третий час — не ливень, а мелкая, настойчивая морось, которая пропитывала камень, кружево и душу. Париж пах мокрым асфальтом, увядающими пионами и надвигающейся бедой.

Элен Соболева стояла босиком посреди своей гардеробной в особняке Дома «Люмьер». Пальцы ног поджимались от холода мраморного пола, но она не чувствовала этого. В одной руке она держала бокал шампанского, к которому так и не притронулась, в другой — карандаш, испачканный серебряным грифелем.

Эскиз лежал на туалетном столике. Колье. Три изумруда-кабошона, оплетённые алмазной паутиной такой тонкой работы, что камни, казалось, висели в воздухе сами по себе, удерживаемые лишь светом. Она рисовала его три ночи подряд, просыпаясь в холодном поту, словно кто-то водил её рукой.

— Слишком красиво, чтобы принадлежать этому миру, — прошептала она, и её отражение в зеркале — бледное, с лихорадочным румянцем на скулах — горько усмехнулось в ответ.

Она знала цену красоты. Знала, что за неё платят не деньгами. Платят молчанием. Платят жизнью.

Элен быстрым движением свернула эскиз в тугой рулон. Затем подошла к книжному шкафу — старому, красного дерева, пахнущему воском и временем. На нижней полке стояли тома в кожаных переплётах с тиснением «Люмьер»: архивы Дома, история, которую она носила на подиумах и в сердце.

Она вытащила четвёртый том. Внутри, в вырезанном тайнике, лежала маленькая шкатулка из слоновой кости. Элен спрятала эскиз, закрыла книгу, вернула её на место.

Затем замерла.

Прислушалась. Шаги внизу. Тяжёлые, мужские. И тихий, вкрадчивый голос, который она узнала бы из тысячи.

— La lumière ne meurt jamais, mais ceux qui la portent... — прошептала она. Слова из старой колыбельной, которую пела ей бабушка в Марселе. Свет никогда не умирает, но те, кто несёт его...

Она не закончила фразу.

В дверь постучали.

Элен выпрямила спину, одёрнула шёлковый пеньюар, провела пальцами по волосам — привычка манекенщицы перед выходом на подиум. Каждый выход может быть последним. Она знала это и тогда, и сейчас.

— Войдите, — сказала она по-французски, и голос её был спокоен.

Дверь открылась.

---

Глава 1

Наши дни. Ряжск, Рязанская область

Грязь в Ряжске была особенной. Не живописной, не деревенской — а какой-то безнадёжной, серой, липкой, как просроченная сметана. Она чавкала под сапогами и норовила забрызгать даже то, до чего не могла дотянуться.

Ева Соболева обошла лужу у подъезда, поправила сумку с рабочей швейной машинкой через плечо и толкнула обитую дерматином дверь. В нос ударил запах сырой штукатурки и жареного лука — неизменная симфония хрущёвских пятиэтажек.

До квартиры заказчицы нужно было подняться на четвёртый этаж без лифта. Ева считала ступеньки — привычка, оставшаяся с детдомовских времён, когда считать приходилось всё: ступеньки, куски хлеба, дни до лета. Двадцать четыре. Всегда двадцать четыре. Хорошее число, её нынешний возраст.

Дверь открыла женщина, которую в Ряжске называли «бизнес-леди». Лариса Бойцова держала салон красоты «Этуаль» и носила леопардовые лосины так, будто это был знак принадлежности к высшей касте. В зубах у неё дымилась тонкая сигарета, в руках блестел телефон с золотым чехлом.

— А, Соболева, — Лариса окинула Еву взглядом, каким осматривают вещь в секонд-хенде. — Заходи, только ноги вытри. У меня полы итальянские.

Полы были линолеумом с фотопечатью под мрамор, но Ева промолчала. Она прошла в комнату, где на диване, перекинувшись через спинку, лежало платье — её работа.

Она шила его неделю. Шифон цвета морской волны, ручная вышивка стеклярусом по лифу, американская пройма, которую она высчитывала по линейке, потому что в детдоме училась кроить на газетах. Платье предназначалось для дочери Ларисы — на выпускной.

— Вот, — Лариса ткнула сигаретой в сторону дивана. — Смотреть страшно. Оно зелёное.

Ева моргнула.

— Вы заказывали цвет морской волны. Это он и есть.

— Я заказывала бирюзу! Бирюзу, Соболева! А это цвет лягушки дохлой. И вышивка какая-то... — она пошевелила пальцами в воздухе, подыскивая слово, — колхозная.

Ева почувствовала, как закипает кровь в кончиках пальцев. Старое, знакомое чувство. В детдоме она дралась с мальчишками, которые отбирали у неё тетрадку с эскизами. Потом перестала драться — научилась бить словами.

— Лариса Викторовна, — Ева говорила тихо, и это был плохой знак. — Вышивка называется «стеклярусная гладь». Это техника, в которой работали мастера Дома «Люмьер» в Париже. Я потратила на неё сорок часов. Каждая бисерина пришита вручную. И цвет, простите, не лягушачий. Лягушки такого оттенка не бывают. Это цвет Адриатического моря в октябре. Я могу перешить лиф, если вам не нравится, но не смейте называть мою работу колхозной. У колхоза не было стекляруса. У колхоза были пуговицы из рыбьих позвонков. Это другое.

В комнате повисла пауза. Лариса затянулась сигаретой, выпустила дым в потолок. Глаза её сузились — она не привыкла, чтобы двадцатичетырёхлетняя девчонка из детдома разговаривала с ней таким тоном. Но Ева знала: правда на её стороне, а правда — единственная роскошь, которую она может себе позволить.

— Короче, — Лариса затушила сигарету прямо в блюдце с остатками торта «Прага». — Либо ты перешиваешь за свой счёт, либо я не плачу вообще. И отзыв напишу. Знаешь, какой у меня блог?

Ева знала. Блог Ларисы Бойцовой «Королева Ряжска» читали все местные сплетницы, и одного гневного поста хватило бы, чтобы заказы иссякли на полгода вперёд.

— Я перешью, — сказала Ева. — Но цвет менять не буду. Если хотите бирюзу — это другое платье, другой фасон и другая цена.

— Совсем обнаглела, — Лариса хмыкнула. — Ладно. Срок — неделя. И чтоб без фокусов.

Ева молча упаковала платье в чехол, попрощалась сквозь зубы и вышла на лестничную клетку. Прислонилась спиной к стене. Стена была холодной и немного липкой, но сейчас это было почти приятно.

— «Цвет лягушки дохлой», — прошептала она и вдруг рассмеялась — нервно, тихо. — Ладно. Один-ноль в пользу лягушки.

Дома — комнате в коммуналке с обоями в мелкий василёк — её ждало письмо. Ева заметила его сразу: слишком плотный конверт, слишком белая бумага, слишком чужеродная на фоне квитанций за электричество.

Она вскрыла конверт.

Внутри лежала открытка с видом Эйфелевой башни и короткая записка на русском, написанная летящим, нервным почерком:

«Ева, если ты читаешь это, меня уже нет. Книга — четвёртый том. Ищи свет. Прости, что не успела рассказать тебе всё. Мама».

Ева прочла записку трижды.

Мама.

Элен Соболева. Женщина, которую она знала только по одной-единственной фотографии — потрёпанной, чёрно-белой, где молодая красавица с глазами лани стояла на каком-то подиуме, а вокруг неё рассыпались вспышки камер.

Ева села на пол. Кровь стучала в висках.

— «Четвёртый том», — прошептала она и вдруг резко, словно её кто-то дёрнул за ниточку, подскочила к этажерке.

Единственная книга, которая осталась у неё от матери — старая, в потрёпанном красном переплёте с тиснением. «История Дома Люмьер. Том IV. Архивные коллекции».

Она открыла книгу.

Внутри, в аккуратно вырезанном углублении, лежал свёрнутый в рулон пожелтевший лист бумаги. Ева развернула его — и у неё перехватило дыхание.

Эскиз. Колье. Три изумруда, оплетённые бриллиантовой паутиной. Линии были такими точными, такими живыми, что камни, казалось, светились изнутри.

А в углу листа — надпись карандашом, мелким, бисерным почерком:

«La lumière ne meurt jamais».

Свет никогда не умирает.

Ева произнесла эти слова вслух, и звук её собственного голоса в пустой комнате показался ей чужим. Где-то за окном просигналила машина. Соседка за стеной включила телевизор.

А в груди у Евы Соболевой, дизайнера-самоучки из Ряжска, сироты, которая шила платья на газетных выкройках и считала ступеньки, начало разгораться странное, незнакомое чувство.

Это был не страх. И не надежда даже.

Это было предчувствие.

Предчувствие, что её настоящая жизнь — та, которую она видела во сне, та, которая пахла шёлком и дождём, та, в которой женщина с глазами лани шептала французские слова в ночи, — эта жизнь ещё не началась.

Но она начинается прямо сейчас.